КОНТИНЕНТ АТЛАНТИС

— 16 —

 — Я работал санитаром в одном из «идэн-хоспитэл» в Дубаи, Объединенные Арабские Эмираты, — продолжал свой рассказ Честов. — Приехал туда по двухлетнему контракту из Иркутска, а до этого жил в Ростове, пока не выслали…
Его слог изменился и уже не был столь высокопарным, как в начале разговора. Очевидно, погружаясь в прошлое, Алексей забывался и как будто становился моложе — качество, присущее многим эмоциональным рассказчикам.
— В то время арабы почти не брали на работу русских: квоты по джоб-офферам из Нового Содружества забивались ещё в первую неделю нового года. Хотя европейцам, к примеру, условия предлагались и того хуже, а что поделать — сами виноваты: чуть ли не за еду готовы были работать.
В общем, мне повезло, получил контракт, приехал. Дали комнату, почти в центре, от Дейры всего десять километров… А клиника сама — на Шейх Ахмед Роад, большая, современная — не работа, а удовольствие. Народ, в основном, приезжий, но и арабы были — доктора, спа-диджител, суперспецы, одним словом. Платили в клинике неплохо, я старался в ночные смены дежурить — там же коэффициент…
Ну, а потом, когда контракт закончился, я уже имел новое место на примете — сам понимаешь, уезжать из постиндустриального кибер-рая обратно к талонам на гречку не хотелось. Устроился не куда-нибудь — в «Русский Исследовательский Корпус». Это целый городок в пригороде Дубаи, там кроме российских ученых кого только не было — из Казахстана, Ирана, Индии приезжали специалисты. Совместный международный проект: «бесконтактная» физика, биоэнергетика, информационные поля…
Меня взяли в жилой сектор, с испытательным сроком — помогать местному терапевту. Учёные ведь тоже люди и время от времени болеют. Да и семьи их тут жили: жены, дети… Вообще, конечно, место просто отличное, зарплату обещали высокую, почти как в «идэн-хоспитэл», питание здесь же, в «Корпусе», и по желанию предоставляли жилье, хотя и за деньги…
Я дорабатывал второй месяц, когда началась эпидемия «Мотылька».
Уже через несколько дней на всей территории страны ввели карантин. Улицы и районы в городах разбили на сегменты, дороги заблокировали, гражданским запретили покидать свои дома. Власть передали временной военной администрации — боялись беспорядков.
В «Корпусе» тоже всё изменилось. К нам прислали нескольких полицейских офицеров, чтобы контролировать руководство городка и следить за соблюдением карантина. Сектора комплекса полностью изолировали друг от друга, весь персонал заставили носить защитные маски и респираторы. Семьи сотрудников фактически заперли в жилых помещениях без права выхода.
Всем говорили, что карантин скоро кончится — нужно только дождаться прибытия британских «миротворцев», которые привезут вакцину и помогут поддержать в стране порядок. Мы, разумеется, верили и ждали — что нам еще оставалось? Так прошло две недели, но ничего не изменилось, разве что прервалось спутниковое телевещание, и отключили биосеть.
А затем… В «Корпусе» стали умирать люди.
До сих пор отчетливо помню то утро… Я спустился с четвертого этажа блока «Д-01», чтобы забрать внизу контейнеры с пищей и почти сразу же услышал чьи-то крики. Кричала женщина, совсем рядом с соседним блоком — на другой стороне улицы. Из-за деревьев не было видно, что там происходит, но я понял, что случилось что-то очень плохое. Буквально через минуту ожил уличный громкоговоритель: всему персоналу надлежало немедленно покинуть улицы и закрыться в своих домах. Сохранять спокойствие. Зафиксирован единичный случай заражения «пористым» вирусом, помощь близка, и так далее. Тогда я не знал, что за пределами «Корпуса» уже бушует эпидемия, и что власти почти утратили контроль над городом — сюда не доносилось ни воя полицейских сирен, ни звуков выстрелов…
Я поднялся обратно на свой этаж и первым делом плотно закрыл все двери и окна, отключил внешнюю вентиляцию. Кроме меня из взрослых там был только мой шеф — доктор Григорьев, а остальные… были дети.
Дети сотрудников «Корпуса» — от пяти и до восьми лет, всего их было шестьдесят восемь. Шестьдесят восемь маленьких людей. Пять из шести жилых квартир на нашем этаже временно пустовали — с момента объявления карантина их хозяева жили у себя в лабораториях, поэтому в этих помещениях было решено разместить детей. А мы с Григорьевым, плюс еще двое сотрудников из «бесконтактной» должны были неотрывно находиться здесь же и присматривать за ними.
Так вот… В тот день мы просидели в полной темноте почти до самого вечера. «Бесконтактники» покинули здание еще сутки назад, но до сих пор не вернулись. Мы же ждали известий, надеялись, что вот-вот заработает телевизор, появится кто-нибудь из полиции или представитель консульства. В последнее время ходили разговоры, что могут разрешить эвакуацию на Родину, поэтому Григорьев постоянно говорил на эту тему. Он считал, что в России сейчас гораздо безопаснее, и что нам нужно поскорее уезжать отсюда. Если бы не наши подопечные, мы бы, наверное, так и сделали…
Надо сказать, особых хлопот с «детским садом» мы не испытывали, за редким исключением дети вели себя дисциплинировано и относительно спокойно. Очевидно, сказывалось влияние «взрослого» социума: в Эмиратах такое поведение было присуще подавляющему большинству жителей — как постоянных, так и временных.
Поздно вечером того же дня, когда мы уже собирались ложиться спать, в общем коридоре на этаже раздался сигнал экстренной внутренней связи. Я не удивился: все стэлсфоны внутри «Корпуса» были давно отключены, а слайдеры и сетевые «трехмерки» заблокированы по распоряжению полиции.
Выхожу в коридор. Включаю селектор: «Слушаю».
«Кто это?» — слышу мужской голос.
«Честов», — говорю. — «Помощник терапевта. Блок „Д-01“, четвертый этаж. Что-нибудь случилось?»
«В вашем здании, похоже, больше никого нет», — сообщил голос. — «Вы — единственный, кто ответил на вызов. Сколько вас там?»
«Двое взрослых — я и доктор Григорьев. И ещё шестьдесят восемь детей…»
«Бог ты мой…»
Какое-то время он молчал. Потом говорит: «Слушайте меня внимательно. „Корпуса“ больше не существует. Все или разбежались, или умерли. Прямо сейчас вы или ваш доктор — кто-нибудь один — наденьте защитную маску и отправляйтесь к центральным лабораториям, блок „М-14“. Идите прямо через парк, не по улице… На втором этаже найдете комнату 205, я отдам вам лекарство от вируса. Вы меня поняли?»
«Да», — отвечаю. — «Понял. Только как я попаду в сектор „М“, если переходы между блоками закрыты полицией?»
«Какой ещё полицией?!» — он чуть не кричит. — «Все разбежались, говорю же тебе!»
«Так, может, вы сами?» — спрашиваю. — «Сами к нам придете, в смысле…»
«Я уже труп, Честов. Я болен и скоро умру… Но ты, если до сих пор не заражен, имеешь призрачный, но всё-таки шанс спастись. Комната 205, запомнил? Я жду тебя, Честов…»
Он отключился.
Немного посовещавшись, мы решили, что в двести пятую пойдет Григорьев, а я останусь с малышами. Доктор облачился в единственный костюм химзащиты, который у нас был, надел респиратор, взял с собой мощный электрофонарь и, на всякий случай, попрощавшись, ушел. Договорились, что он свяжется со мной по «экстренной» сразу же, как только достигнет сектора «М».
* * *
Прошло около трех часов, но Григорьев всё не звонил. Уложив детей, я бесцельно слонялся по комнатам, то и дело выглядывая в окна. Из-за соседних зданий мне практически не было видно города, но время от времени оттуда, со стороны центра, доносился глухой гул, похожий на отзвук взрывов.
Незаметно наступила ночь, и вскоре я начал дремать. Почему-то там, в Эмиратах, мне всегда очень хорошо спалось…
Не знаю, сколько прошло времени — час, два или больше. Сквозь сон я услышал, как долго и назойливо пиликает в коридоре селектор. С трудом поднялся, выбрался в коридор. Включаю громкую связь:
«Алло».
«Лёша, это я», — донесся голос Григорьева. — «Я в двести пятой, в центральной лаборатории. Со мной доктор Хинштейн, но сейчас он спит. Точнее, без сознания…»
«Ну, что там?» — спрашиваю. — «Ты нашел лекарство?»
«Лекарство?» — он как-то неприятно засмеялся. — «Дела совсем плохи, Лёша. Можно сказать, хуже некуда…»
«Да говори толком!» — от его слов мне сделалось настолько жутко, что я почти кричал.
«В жилых секторах никого нет — народ разбежался кто куда», — уже серьезно заговорил он. — «Возле „Сатурна“ видел несколько трупов, прямо на тротуаре, но подходить не стал… А здесь, в лабораториях, похоже, вообще одни мертвецы, причем явно не первый день. Хинштейн сказал, что вчера и сегодня никому не разрешали даже в коридор выйти. „Климат-спейс“ не работает; ты бы знал, какая тут вонь…»
«А что доктор?»
«В общем, слушай. Ситуация критическая: либо-либо… Понятное дело, ни лекарства, ни вакцины не существует. Но. Хинштейн предлагает попробовать одну идею, и ты знаешь, в этом что-то есть…»
Голос у Григорьева при этом был такой, словно он лекцию студентам читает, а не от эпидемии спасается.
«Оказывается, последний год они здесь работали с так называемой „пушкой Брэмера“ — может, слышал? Это установка, излучатель, которым „бомбардируют“ нестабильную материю… Поиск антивещества, субпространственной энергии и прочей экзотики. Сейчас не важно… Хинштейн говорит, что вчера, когда он уже почти умирал, ему пришло в голову осуществить „бомбардировку“ собственного тела. Он, видишь ли, узнать захотел перед смертью, что чувствует живой организм, когда внутри его клеток выделяют „блуждающие кванты“ неустойчивых элементов…»
«Что за безумие?» — шепчу я.
Мне и вправду начинает казаться, что Григорьев тронулся умом. Или это Хинштейн тронулся, а Григорьев просто повторяет за ним его бред…
«Ты в порядке, Вить?» — спрашиваю. — «Возвращайся, может, обратно?»
«Да погоди, дослушай сначала», — перебивает он. — «Первым делом Хинштейн облучил свои легкие и грудную клетку. Ясно-понятно, „Мотылька“ хотел выкурить — „пористый“ же, как известно, в легких размножается… Облучился, он, значит, и ждет. Эффекта вроде бы никакого — ни улучшений, ни стабилизации. Однако болезнь, Лёша, до сих пор не убила его, как остальных. И это не просто так!»
«Что ты имеешь в виду?»
«Конечно, он уже сплевывает кровью и вряд ли дотянет до утра, но по его словам, у вируса резко снизилась способность к размножению. Улавливаешь?»
«Пока нет».
«Хинштейн считает, что если облучить легкие здорового человека, то „пористый“ может определить такую среду как чуждую и — либо вовсе не станет размножаться в ней, либо при размножении не окажет на неё никакого воздействия. Конечно, я могу переврать термины: я ведь не вирусолог, Лёша. И не генетик… Но суть такова: „пушка Брэмера“ дает не зараженному человеку шанс. И шанс этот нужно использовать».
«Теперь понимаю», — говорю я, чтобы хоть что-нибудь сказать. — «Действительно, попробовать стоит… Ты-то сам облучился, надеюсь?»
«Я?» — и он опять смеется. — «Да, облучился. Только, знаешь, в моем случае это уже вряд ли что-то значит…»
«Постой… О чем это ты?» — спросил я, хотя смысл этих жутких слов дошел до меня сразу. — «Ты…»
«Да, Лёша. Именно. Я уже заражен», — с тем же сатанинским спокойствием ответил Григорьев. — «Скорее всего, словил „пористого“ здесь, в лаборатории. Симптомов пока никаких, но глаза заметно покраснели… Так что готовься, дружище. Готовься принять командование…»
«Так! Я сейчас приду! Где ты находишься?» — орал я, не слушая его. — «Не вздумай снимать маску, кретин, и не смей ничего там трогать! Я…»
«Не надо, старик. Не надо никуда бежать», — он произнес это так, что я вынужден был замолчать. — «Думаю, скоро Хинштейн в очередной раз придет в себя, и мы с ним сможем закончить демонтаж установки. А ты сиди и жди».
«Какой демонтаж? Чего ждать? Послушай…»
«Пушка Брэмера — конструкция переносная, хотя и громоздкая. Мне нужно разобраться всего в паре моментов, после чего я смогу доставить ее в жилой сектор, к блоку „Д-01“. Оставлю её внизу, возле грузового подъезда. Тебе нужно будет лишь спуститься и закатить её в лифт».
«Ты…»
«Детям объяснишь, что им нужно пройти рентген. На каждого уйдет не больше минуты, энергии в аварийной батарее должно хватить. Но сначала сделаешь „прививку“ себе — похоже, ты сейчас единственный здоровый взрослый в этом аду. Хинштейн настроит все параметры так, что тебе останется просто лечь под квантовую „лампу“ и нажать „Старт“ — там всё просто, не ошибешься».
«А как же ты?»
«А что я? Через пару часов у меня опухнут веки, а к утру поднимется температура… Надо спасать детей, Лёша. Понимаешь?»

Через полтора часа он позвонил снизу.
Я не стану рассказывать, как поднимал установку на четвертый этаж, как катил её по темному коридору блока, как потом долго и эмоционально говорил с Григорьевым по селектору внутренней связи… Пока он не прервал разговор, внезапно отключившись. Наверное, понимал, что сам я не смогу этого сделать… Больше я никогда его не видел.
Утром, проспав от силы час, я разбудил детей и объявил, что всем нам нужно обследоваться на новом приборе, а потом, если всё будет в порядке, мы полетим домой — туда, куда «уже улетели наши родители». О том, что меня ожидает, если Хинштейн ошибался, я старался не думать…
— Получается, у вас в руках было самое настоящее лекарство от «Мотылька»? — не удержался Олег. — Нужно было немедленно оповестить всех, кто ещё оставался в живых!
— О да. Разумеется, ты прав, — грустно усмехнулся Честов. — Сейчас это кажется очевидным. Особенно сидя здесь, в этой комнате…
— А разве…
— В то страшное утро, первое утро новой эры, когда я построил малышей в очередь, и велел им по одному входить «на прием в наш передвижной медкабинет», ни я, ни Хинштейн, да и никто на свете понятия не имел о том, действительно ли «пушка Брэмера» сможет защитить нас от вируса. Тот факт, что Хинштейн умирал дольше остальных — пусть даже намного дольше, еще ни о чем не говорил. Возможно, облучение лишь затягивало болезнь, но никак не влияло на её источник. Кроме того, никто не знал, чем чревато такое облучение в будущем. А ведь оно оказалось чревато! Правда, об этом мы узнали слишком поздно…
— Неужели — мутация? Или изменение генкода?
Вместо ответа Алексей опять принялся ходить по комнате.
— К полудню с процедурой «прививки» было покончено. Я раздал детям последние комплекты завтрака из запасников блока и, оставив их под присмотром троих самых старших — двух девочек и мальчика, спустился на улицу. Мне необходимо было принять какое-то решение: оставаться на территории «Корпуса» больше не имело смысла…
— Я бы, наверное, сошел с ума на вашем месте, — снова не выдержал Олег. — Почти семьдесят подопечных! В мою секцию, помню, ходило всего с десяток подростков, так я и то…
— У меня не было выбора, — пожал плечами Честов. — К тому же, как я говорил, дети вели себя на удивление послушно, если не сказать — подавлено. Они чувствовали, что вокруг явно происходит что-то совершенно ненормальное. И что сейчас им нужно слушаться «дядю Лёшу», как они меня тогда называли…
…Оказавшись на улице, я застал там обычную для последнего времени картину: грязные неухоженные тротуары, жилые корпуса с наглухо закрытыми окнами, разбросанные тут и там по обочине огромные мешки с мусором, которые вот уже много дней никто не увозил. Впрочем, в ослепительных лучах полуденного солнца безлюдная, но утопающая в зелени улица выглядела вполне безмятежно, и если бы не тягостная тишина вокруг, вряд ли бы кто-то нашел этот пейзаж пугающим или зловещим.
Стараясь ступать как можно тише, я медленно пошел под окнами вдоль домов. Не обнаружив на своем пути ни мертвых тел, ни каких-либо следов экстренной эвакуации, вскоре я добрался до конца улицы — туда, где находился выезд с территории «Корпуса», и остановился возле высоких кованых ворот.
Ворота были приоткрыты.
Сразу за ними начинался съезд к многополосной магистрали, ведущей в город. Недолго думая, я толкнул одну из створок и, выйдя наружу, зашагал по направлению к дороге.
Там, вдоль обочины, один за другим были припаркованы автомобили. Уже отсюда я увидел, что выглядят они довольно странно — наставленные беспорядочно, впритык, многие с незакрытыми дверями, машины производили впечатление брошенных или покинутых в спешке. Ни рядом с ними, ни где-либо на трассе не было заметно ни единого человека.
Вскоре стало понятно — почему.
Достигнув ближайшего ко мне автомобиля, я осторожно заглянул внутрь. Так и есть. Сидевший за рулем человек — мужчина в белом костюме и белом головном уборе — был мёртв. Неестественно задранная голова, широко открытый, словно в немом крике, рот, висящие вдоль тела руки… Никаких сомнений, несчастный был убит «Ленивым Мотыльком» — именно такими изображались его жертвы в многочисленных репортажах…
Я медленно двинулся дальше вдоль вереницы застывших автомашин, лишь изредка останавливаясь, чтобы сквозь лобовое стекло рассмотреть лицо очередного мертвеца. При этом у меня не было какой-то конкретной цели, я просто продолжал идти вперед, подсознательно надеясь, что рано или поздно увижу то, что подскажет мне план дальнейших действий.
Собственно, так и случилось. Пройдя примерно с полкилометра, я достиг дорожного заграждения: по всей своей ширине трасса была перекрыта массивными бетонными плитами, а единственный проезд между ними — заблокирован полицейским джипом.
Вокруг стояла всё та же зловещая тишина. Беззвучно мигающие синие огни на крыше полицейской машины были почти неразличимы в ярком дневном свете. Все четыре двери джипа настежь распахнуты. Внутри — никого: ни живых, ни мертвых.
Не знаю зачем, но я решил завести джип и отогнать его с проезда. Вероятно, во мне ещё теплилась надежда, что кому-нибудь может понадобиться открытая дорога — например, для того, чтобы прийти нам на помощь…
Забрался в салон. Разумеется, никаких ключей — все служебные автомобили в этой «стране закона и порядка» давно заводились простым нажатием кнопки… Заняв место за рулем, я уже потянулся к сенсору ручного управления, как вдруг мой взгляд упал на тёмный монитор внутренней полицейской связи. Пожалуй, прежде чем хозяйничать в чужой машине, стоит попытаться вызвать кого-нибудь из офицеров, а то ещё подстрелят, как угонщика или мародера…
Активировал панель, вывожу мультиязыковое меню, нажимаю «Вызов». На панели появляется просьба указать номер поста или диспетчера. Жму «Вызвать всех». Монитор отображает, что команда — в действии. Склоняюсь к микрофону.
«Внимание! Всем патрульным машинам. Требуется помощь на въезде в город, сто сорок четвертое шоссе. Пожалуйста, ответьте».
Арабского я, конечно же, не знал, поэтому говорил по-английски. Впрочем, там его понимал почти любой…
«Повторяю. Сто сорок четвертое шоссе. Требуется помощь. Я — сотрудник „Русского Исследовательского Корпуса“. Со мной дети».
В ответ — молчание.
Снова нажимаю кнопку «Вызвать всех».
«Пожалуйста, ответьте. Хоть кто-нибудь. Мы абсолютно здоровы, но нам нужна помощь чтобы добраться до центра города».
В эфире по-прежнему тишина.
«Эй, люди!» — начинаю говорить по-русски. — «Откликнитесь! Я просто хочу услышать чей-нибудь голос… Пожалуйста… Неужели вы все умерли?!»
На панели возникает команда-вопрос: «Входящий сигнал отсутствует. Приступить к сканированию диапазонов?»
Жму: «Сканировать».
На мониторе медленно поползла дрожащая светящаяся точка. «Диапазон „ноль-один“ — нет сигнала. Диапазон „один — один и пять“ — нет сигнала. Диапазон „один и пять — один и восемь“… Сканирование. Нет сигнала…»
Внезапно начинаю чувствовать, что мне не хватает воздуха. Сердце бьется учащенно, как после забега. «Неужели настал и мой черед?» — думаю. Поднимаю лицо к зеркалу. Нет, веки не опухли. И глаза вроде бы не красные. Хотя после бессонной ночи могли бы и покраснеть…
«Диапазон „два-один“ — нет сигнала. Диапазон „два — два и пять“ — нет сигнала… Внимание. Обнаружен сигнал на частоте „два и семь — два и семь один“. Отправить вызов?»
«Вызов». Нажимаю с такой силой, будто хочу сломать кнопку.
«Прошу вас, ответьте!» — мой голос звучит, наверное, как у сумасшедшего. — «Говорит сотрудник „Русского Исследовательского Корпуса“. Мне срочно нужна помощь. Пожалуйста, скажите хоть что-нибудь…»
«Да, слушаю вас», — неожиданно громко, по-английски отвечает рация. — «Полковник ВВС Британии Томас Коули, ограниченный контингент ООН. Чем могу помочь, сэр?»
«Помочь… Да, конечно…» — я даже немного растерялся. — «Полковник, у меня здесь дети. Почти семьдесят детей. Мне нужно срочно попасть в российское консульство. Или в аэропорт… Зараженных среди нас нет, но я опасаюсь, что скоро…»
«Семьдесят?» — удивленно перебил меня Коули. — «И вы хотите добраться до консульства… Вы вообще знаете, что творится сейчас в городе?»
«Нет, не знаю. Все эти дни „Корпус“ был на карантине, и поэтому…»
«Хорошо. Где вы находитесь?»
«Сто сорок четвертое шоссе. Почти на въезде в Дубаи. Детей я оставил в жилом блоке, а сам здесь, возле заграждения…»
«О'кей, док», — после короткой паузы произнес полковник. — «Собирайте свое семейство и ищите грузовик или автобус. Примерно через час мои ребята подберут вас на „сто сорок четвертом“ и проводят в аэропорт. Но учтите: с нами — никаких контактов! Просто пойдете следом за колонной. Вам ясно?»
«Так точно! Огромное спасибо, сэр! Через час — возле бетонной стены. До связи!»
В следующую минуту я уже со всех ног мчался назад — к себе в блок «Д-01». Бегу, а сам думаю: «Лишь бы никто не заболел. А если кто-то заболеет, то пусть этим первым буду я…»
* * *
Автобус не пришлось искать долго.
Возвратившись в жилой сектор, я немедленно направился в гараж: даже если бежавшие в панике сотрудники и разграбили автопарк комплекса, то на этот транспорт вряд ли бы кто-то из них позарился.
Так и есть. Старинный британский «даблдеккер» — двухэтажный экскурсионный автобус, оклеенный рекламной мишурой и расписанный арабской вязью, занимал свое обычное место на нижнем ярусе гаража. Оставалось только удостовериться в том, что он исправен, и… найти бензин.
Когда я вернулся в блок «Д-01», то обнаружил, что все дети живы и здоровы. Многие, правда, уже проголодались, и поэтому прежде чем усаживать их в автобус, я был вынужден посетить соседний блок — «Д-03» и разорить находящееся в нем «экспресс-кафе».
Взять там было особо нечего — кроме пары десятков зачерствевших лепешек и нескольких банок консервированных фруктов, я нашел на кухне четыре шестилитровые фляги с питьевой водой, а также чудом уцелевшую бутылку яблочного сока.
Затем мы стали торопливо собираться.
Помню, больше всего на свете я боялся опоздать. Мне казалось, что если мы упустим Коули, то уже никогда не выберемся отсюда: в городе наверняка орудуют шайки мародеров и прочей нечисти. Я был почему-то уверен, что даже при самом плохом раскладе англичане нас не бросят, а возможно — и позволят уйти вместе с ними. В такие моменты надежда обостряется настолько, что становится слепа и наивна…
Мы почти не опоздали — благо от «Корпуса» до заграждения было совсем недалеко. «Даблдеккер» оказался в полном порядке, но несмотря на это, ехали мы медленно: старые автомобили всегда чреваты сюрпризами… Детей постарше я усадил наверх, а самых маленьких оставил внизу, чтобы можно было видеть их в зеркале. «Сейчас приедем в аэропорт и полетим домой», — громко повторял я через каждую минуту. — «Полетим. На большом красивом самолете — до самой Москвы…»
Они слушали меня, иногда принимаясь спорить, куда лететь лучше — в Москву или в Петербург, а я всё говорил и говорил, не особо заботясь о смысле своих слов. Главное, чтобы дети пореже смотрели в окна…
Коули появился только через два с половиной часа.
К тому времени я уже не ждал его, хотя и продолжал оставаться возле заграждения. Надеялся встретить здесь хоть кого-то, кто мог бы стать нашим проводником в Дубаи — путь в аэропорт пролегал через город, а другой дороги я не знал.
Никакой автоколонны с ним не было. Полковник приехал на обычном «бронепатруле», имевшем с обеих сторон надпись: «UN Military Police». Кроме него в машине находилось ещё трое военнослужащих, один из которых сидел за рулем.
Метрах в десяти от нас «патруль» остановился, и на землю спрыгнул сам Коули — высокий и широкоплечий чернокожий мужчина в каске, защитных очках и камуфляже, но почему-то без респиратора…
«Эй, док!» — крикнул он мне. — «Вы готовы?»
«Да, готов, сэр», — я высунулся из окна автобуса и помахал ему рукой. — «Где ваша колонна?»
«Перед вами — весь личный состав контингента ООН в этой стране», — кивнул Коули на своих солдат. — «За последний час умерли четверо, а еще двоих я застрелил по их же просьбе… Дорогу до аэропорта знаете?»
«В общем, да», — выдавил я из себя. — «Хотя и не был там довольно давно…»
«Понятно. Тогда не отставайте. Город практически пуст, но на всякий случай поедем быстро: по пути сюда мы несколько раз слышали выстрелы».
«А если…»
«Если кто-нибудь попытается приблизиться или напасть, то ни в коем случае не притормаживайте — просто обгоняйте нас и продолжайте движение. Вопросы есть?»
«Нет, сэр». Какие уж тут вопросы…
«Тогда поехали!»
* * *
Дубаи мы прошли быстро и безо всяких осложнений.
Улица Шейх Зайяд Роад — прямая и широкая, поэтому «патруль» Коули, а за ним — и наш автобус мчались практически не останавливаясь, на пределе своих возможностей. Задача облегчалась ещё и тем, что на проезжей части почти не было брошенных автомобилей. По пути нам встретилось только несколько полицейских джипов, два из которых оказались перевернутыми, а один и вовсе — обгоревший.
Впрочем, каких-либо иных следов всеобщего хаоса, бушевавшего здесь накануне, я не заметил. Ни дыма пожаров над домами, ни мертвых тел на тротуарах, ни выбитых витрин разграбленных магазинов. Дубаи, как и всегда, выглядел сверхсовременным сверкающим мегаполисом, с тем лишь отличием, что теперь все его здания были пусты, а улицы — безлюдны.
Однако перед самым Аль-Гарудом нас ожидало нечто жуткое. Огромный, размером с многоэтажный дом рекламный щит для объемной трансляции находился всего в трехстах метрах от дороги. На его погасших «сотах» — прямо поверх голограмм-мониторов — яркой оранжевой краской был нарисован гигантский мотылек, а внизу… Прямо у подножия щита были беспорядочно сложены многие и многие тела умерших. Десятки тел, если не сотни. Очередной зловещий памятник «ленивому убийце»…
Вскоре мы достигли аэропорта.
Не стану описывать всего, что я там увидел. Скажу только, что нам пришлось обогнуть аэровокзал и направиться сразу к самолетам: многочисленные залы отлета и прибытия превратились в зловонные, набитые трупами склепы, так что даже приближаться к ним было крайне опасно.
Кроме того, подъездные пути оказались буквально забаррикадированы бесчисленными автомобилями, поэтому особого выбора у нас не было. Разогнавшись как следует, «патруль» Коули протаранил своим бронированным «лбом» сетчатый забор вокруг служебной территории аэропорта и, сокрушив одну из секций, выехал прямо на летное поле. Вслед за ним в образовавшийся проем устремился и наш автобус.
Почти не снижая скорости, мы мчались по бетонному полю за машиной полковника, а вокруг — у терминалов, на «парковке» или просто на полосе — застыли безмолвные, словно уснувшие на жаре, пассажирские лайнеры.
Коули явно знал, куда едет. Добравшись до противоположного края аэродрома, его автомобиль резко сбросил скорость и подрулил к небольшому военно-транспортному самолету «С-33», на котором помимо эмблемы британских ВВС имелась надпись «United Nations».
Как только «патруль» остановился, полковник выпрыгнул из кабины и зашагал нам навстречу. Я уже притормаживал, и через считанные секунды мой автобус остановился — также в нескольких метрах от самолета.
«Оставайтесь на месте, док!» — прокричал мне Коули. — «Сейчас мои люди всё проверят, и мы решим, что с вами делать».
Из «патруля» тем временем выбрались двое солдат и торопливым шагом направились к трапу «С-33». Четвертый боец остался неподвижно сидеть в машине.
«Вы сможете забрать нас с собой, сэр?» — спросил я, высовываясь из окна. — «Похоже, другого выхода у нас нет».
«Забрать?» — удивился полковник, подходя ближе. — «Думаю, вряд ли. Пока мы ехали, умер Нэйл. И я не уверен, что сам доживу до отлета…»
Он снял защитные очки, и я смог увидеть его опухшие и красные, навыкате глаза. Никаких сомнений, «Мотылек» уже завладел им.
«Что же нам делать?» — у меня не осталось сил даже на то, чтобы впасть в отчаяние. — «Я не умею водить самолет».
Вместо ответа раздался резкий звук открываемой стальной двери, и, пропустив солдат Коули внутрь, из салона «С-33», вниз по трапу спустился еще один военнослужащий. Это был офицер — молодой человек в лётной форме и в старинном противогазе с длинным резиновым шлангом и сумкой на боку. В каждой руке он держал по автоматической винтовке.
«Я не знаю, почему не заболели вы и ваши дети», — заговорил полковник, обращаясь ко мне. — «Возможно, это знак Божий, а возможно, и редчайший иммунитет. В любом случае, мой долг — помочь вам. Фрэнки…»
«Да, сэр», — глухо ответил человек в противогазе.
Тишина вокруг стояла такая, что даже сидя в кабине автобуса, я слышал каждое его слово.
«Нашли хоть что-нибудь?»
«В тех двух „боингах“ есть керосин», — человек махнул рукой в сторону полосы. — «В „Иордании“ его намного больше. Может хватить до Марокко или до Банкгока. До Штатов — уже никак, не та модель».
«Филиппины, Япония, Борнео?»
«Вряд ли».
«Тогда — куда?»
«Не знаю. В Европу — уже нет смысла. Китай, скорее всего, откажет в посадке. В Россию…»
«Действительно!» — вмешался я, вновь высовываясь из окна. — «Почему бы сразу не полететь в Россию? Ведь нам именно туда и нужно!»
«Самолет „Иорданских авиалиний“ собьют при пересечении границы» — хмуро ответил полковник. — «Карантин Содружества. Мир — на пороге ядерной войны…»
«Послушайте!» — вскричал я возмущенно. — «Вы хоть понимаете…»
«Можно попробовать посадить самолет на Атлантис, — задумчиво перебил меня Фрэнки. — «Во всяком случае, это зона, свободная от оружия. Да и от материка далеко. Лишь бы только они дали посадку…»
«Горючего хватит?» — спросил его полковник.
«Должно хватить», — пожал плечами тот. — «Если верить датчикам…»
«Вот и отлично», — повернулся ко мне Коули. — «Док, видите вон тот красно-зеленый «боинг»? Подгоняйте к нему автобус и выводите детей. Лайнер поведет капитан ВВС Соединенного Королевства пилот Фрэнк Сидней. И пошевеливайтесь — вылёт через десять минут!»
* * *
— Сейчас, по прошествии стольких лет, я понимаю, что полковник сделал для нас невозможное, — продолжал Честов. — Доживая свои последние часы и видя, как умирают его солдаты, он, тем не менее, приложил все усилия, чтобы спасти нас — граждан, по сути, враждебной ему державы, и при этом он не колебался ни секунды.
Но в тот далекий день, когда «боинг-797» «Иорданских авиалиний», названный нами позже «Великим Ковчегом», с ревом оторвался от бетонной полосы и начал стремительно набирать высоту, я был уверен лишь в одном: англичане не взяли нас на свой транспорт. Они обрекли нас на смерть.
— Что стало с Коули? — Олег был искренне потрясен рассказом. — Они взлетели вслед за вами?
— Не знаю, — покачал головой Честов. — Когда мы поднялись над городом, мне было уже не до того. Всё, чего я хотел — это хотя бы ненадолго отключиться от окружающей меня страшной реальности.
Или наоборот. Проснуться.
Сразу после взлёта капитан Фрэнк Сидней заперся в кабине пилотов и не отвечал на стук.
Правда, мне удалось совсем недолго поговорить с ним по селектору бортовой связи, но ничего конкретного он не сказал. Летим на Атлантис, в Храм Всемирной Науки, посадка — либо в аэропорту Кроноса, либо на полосу в Южном Луче, керосина должно хватить, садиться наверняка будем без диспетчера — это было всё, что я узнал. А ещё… я узнал, что Фрэнк — так же, как и все, болен. Болен, но пока «Мотылек» лишь дремлет в его организме. Сидней заразился одним из последних, возможно, благодаря практически не снимаемому противогазу. А возможно, это тоже был перст судьбы…
Мы летели около пяти часов. Может быть, чуть дольше.
Всё это время я как мог успокаивал малышей — рассказывал им сказки, предлагал поиграть в разные игры и даже пытался заставить их петь. Почти безрезультатно. В основной своей массе дети выглядели испуганными и притихшими, поэтому в итоге все мои усилия свелись к раздаче оставшихся лепешек и найденных на борту леденцов. Слава Богу, никто не плакал…
Медленно тянулись часы. Однако время за бортом почти не менялось — мы летели на запад.
«Уважаемые пассажиры. Говорит капитан Сидней», — наконец ожил динамик громкой связи. — «Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Кронос — столицы Всемирного Гуманитарного Альянса. Просьба пристегнуть ремни и привести спинки кресел в вертикальное положение. Спасибо за внимание».
Услышав это, я выглянул в иллюминатор.
«Боинг» как раз вынырнул из облаков, и моему взору открылся ослепительно лазурный океан, из которого грандиозным монолитом выступал гигантский рукотворный остров. Три острова поменьше располагались с трех его сторон, словно спутники. Самолет начал снижение.
Выждав несколько минут, я поднялся со своего места и прошел к кабине пилотов. Включил селектор.
«Капитан, это доктор Честов. Как у нас дела?»
«Пока неважно. Аэропорт Кроноса молчит», — ответил Сидней. — «Если в ближайшие минуты диспетчер не выйдет на связь, то будем садиться на полосе в Саутрэй — это южный островок архипелага».
«Понял. Как вы себя чувствуете, Фрэнк?»
«До аэродрома дотяну точно», — он хрипло засмеялся. — «Но к ужину вряд ли выйду…»
«Капитан…»
«Откройте шкаф, Честов. Тот, в котором стюардессы держат посуду. Я сложил туда обе винтовки и два запасных рожка, пока вы ходили по салону. Думаю, это может пригодиться вам после приземления. Храни вас Бог».
Селектор щелнул и отключился.
Несколько раз попытавшись вызвать его снова, я вернулся на свое место. Такого чувства обреченности я не испытывал, пожалуй, ни разу в жизни…
— Вы не знали и не могли знать, подействует ли на вас «пушка Брэмера», — задумчиво произнес Олег. — А ведь смысла вообще куда-то лететь, получается, не было. Вы стали абсолютно неузявимы для болезни, а преступники и мародеры вокруг вас вымирали так же быстро, как и все остальные.
— Не было смысла, говоришь?! — вскинул брови Честов, перестав ходить. — Что ж, когда-то и мне так казалось. Однако с годами я понял, что Господь ничего не делает без причины. И кто знает, оставшись в Дубаи, не погибли бы мы от голода и жажды? Не пали бы жертвами других — уже обычных, но не менее страшных болезней? Да нас могли убить только из зависти к тому, что мы не заражены «пористым»!
— Наверное, вы правы, — вздохнул Олег. — И хотя убивать, я думаю, вас вряд ли бы кто-то стал, угроза жизни была крайне высокой…
— Самолет, тем временем, продолжал снижаться, — снова заговорил Алексей. — Вскоре я понял, почему капитан выбрал именно этот островок: единственная посадочная полоса прибрежного аэродрома, прямым, как стрела лучом врезающегося в океан — сверху она выглядела весьма внушительно и вполне подходила для приема пассажирского лайнера, будучи при этом совершенно свободной.
В последний раз пройдя по салону и убедившись в том, что все дети пристегнуты к креслам, я вернулся на свое место и стал неотрывно смотреть в иллюминатор.
«Боинг» шел на посадку.
Уже через несколько минут можно было рассмотреть постройки на берегу, правильные контуры искусственных зеленых насаждений и… широкую, ведущую к аэродрому дорогу.
По дороге что-то двигалось.
Самолет совершил еще один предпосадочный вираж над островом, и я смог как следует рассмотреть движущиеся объекты. Три автомобиля: один грузовой и два, похоже, легковых. Они направлялись туда же, куда и мы — в сторону берега, к посадочной полосе.
В этот момент «боинг» весьма ощутимо тряхнуло, турбины его взревели, и он стал снижаться заметно быстрее.
Я потерял автомобили из виду, но настроение моё радикально изменилось. Наверняка жители острова засекли самолет задолго до его появления в небе и сейчас едут нас встречать. Ко мне вернулась надежда, что в этом мире ещё остались люди, ещё осталась цивилизация. В тот момент моей радости не было предела!
Наконец, колесами своего шасси лайнер коснулся земли и стремительно понесся по полосе, а за окном замелькали стойки сигнальных ночных огней и бетонные столбы ограждения.
Ура! Мы приземлились! Нас встречает столица Всемирного Гуманитарного Альянса! Мы спасены.
Завершив свой бег, «боинг» медленно покатился по гладкому бетону, пока не достиг поворота на небольшое летное поле, сразу за которым находилось миниатюрное здание местного аэропорта.
Однако выехав на поле, лайнеру пришлось остановиться. Здесь нас действительно ждали.
Два одинаковых серых минивэна, которые я сверху принял за «легковушки», перекрывали нам проезд с обеих сторон, а впереди — метрах примерно в пятидесяти прямо по курсу застыл огромный топливный грузовик — заправщик самолетов.
«Боинг» резко затормозил, и почти сразу я услышал глухой звук автоматически открываемой внешней двери. Я вскочил с места и почти бегом направился в начало салона — туда, где находился выход.
«Внимание! Вы находитесь в карантинной зоне», — донесся снаружи голос громкоговорителя. — «Город Саутрэй-сити закрыт для въезда. Вы должны немедленно покинуть остров!»
Наступила тишина.
Я подошел к дверному проему и, взявшись за поручень, выглянул наружу.
Люди. Человек десять или двенадцать — все одетые в черные облегающие скафандры и кислородные шлемы — они рассредоточились вокруг минивэнов, держа в руках оружие — не то арбалеты, не то гарпунные ружья. Вид у них у всех был весьма решительный, хотя смутно ощущалось, что это не военные и не полиция.
«Повторяю!» — проревел мегафон, установленный на крыше грузовика. — «Вы — в карантинной зоне. Немедленно покиньте остров!»
Я встал в дверном проеме во весь рост и поднял вверх обе руки, чтобы встречающие могли хорошо меня видеть.
«Организация Объединенных Наций. Доктор Честов», — громко сказал я. — «В самолете находятся маленькие дети — группа из шестидесяти восьми человек. Среди нас нет ни одного заболевшего, но детей нужно накормить и дать им воды. Пожалуйста, разрешите нам…»
«Здесь хватает своих покойников!» — прокричал один из людей через динамик шлема. — «Если у вас нет топлива, мы дадим вам заправку. Но при попытке выйти из самолета нам придется стрелять на поражение. Мне очень жаль».
Словно в подтверждение его слов, грузовик завелся и угрожающе загудел.
«Здесь и так уже все умерли!» — выкрикнул второй. — «Новые инфицированные нам не нужны. Убирайтесь!»
Опустив руки, я молча смотрел на них. Мне показалось, что я начинаю терять рассудок.
«Послушайте, люди…»
«Вам дается минута, чтобы закрыть дверь», — снова заговорил мегафон. — «Через минуту приступаем к заправке лайнера. В случае любых ваших попыток покинуть борт, мы подожжем керосин. Разговор окончен»
У меня закружилась голова.
«Хорошо», — хрипло произнес я, ни на кого не глядя. — «Хорошо, мы улетаем. Только не стреляйте…»
Отступаю от двери назад, бросаюсь к селектору.
«Капитан Сидней! Фрэнк!» — судорожно ударяю по кнопке вызова. — «Вы слышали, что они сказали?! Вы слышали…»
Пуф! — раздался глухой хлопок в кабине пилотов. И почти сразу в воздухе появился легкий запах порохового дыма. Капитан Сидней покончил с собой.
«Фрэнк…», — остолбенев, я застыл в проходе перед кабиной. — «Как ты мог сделать это, Фрэнк?»
И тут в салоне громко заплакал кто-то из детей. А за ним — ещё, и ещё…
Шок от происходящего оказался для меня настолько сильным, что какое-то время я просто стоял, не в силах пошевелиться.
«Пассажиры «боинга»! Ваше время истекло», — раздалось снаружи. — «Немедленно затворите дверь салона! Приступаем к заправке».
«Наше время истекло», — машинально повторил я, глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами. — «Наше время истекло… Пора. Убираться. Отсюда».
Словно в полусне я шагнул в отсек проводника и открыл металлический шкаф. «М-316» — две мультизарядные скорострельные автоматические винтовки, черные и блестящие, как будто только что со склада. От них веяло силой, уверенностью и… правотой. Капитан Сидней, мы всегда будем помнить о тебе.
Я взял в руки одну из винтовок и вернулся к выходу из самолета. Наше время истекло, говорите? Что ж, сейчас проверим…
В армии я не служил, но с оружием обращаться умею, впрочем, как и все русские. Передернув затвор, я шагнул к дверному проему и резко поднял автомат. Получайте.
Первая очередь пришлась по кабине грузовика.
Несколько пуль пролетело мимо — я не стрелял, наверное, уже лет пять — но какие-то явно попали в цель: лобовое стекло покрылось густой сетью трещин. Из кабины на землю с громким криком вывалился человек, держась за окровавленное горло — от выстрела кислородный шлем на его голове разлетелся на куски.
Всё происходило, как в замедленной съемке.
«А теперь — вы», — уже совершенно спокойно я направил «М-316» на один из минивэнов. — «С приездом».
Автомат загрохотал снова.
Двое в черном упали как подкошенные. Стекла в минивэне брызнули. Кто-то закричал, и я рефлекторно зажмурился и присел, ожидая ответных выстрелов. Однако в следующую секунду, когда я открыл глаза, то увидел нечто странное. Побросав оружие, люди в панике разбегались в разные стороны.
Вновь подняв автомат, я прицелился и выстрелил в того, кто только что выпрыгнул из минивэна. Почему-то он не стал заводить машину и предпочел спасаться бегством… Через секунду он с воем катался по земле, разбрызгивая кровь. Я без колебаний выстрелил в него еще раз. А затем — еще…
Честов на мгновение прервался, резко остановившись посреди комнаты и сжав кулаки.
— Ты понимаешь, — сказал он негромко, — в тот момент я просто потерял разум… Мне было неважно, кто они и кто я, мне было абсолютно не жалко ни их, ни себя, ни кого бы то ни было. Я целился и стрелял… Да… Стрелял одиночными, целясь в голову и стараясь убить, а они бежали от меня по бетонному полю…
— На вашем месте мог оказаться любой, — покачал головой Олег, — вы не должны винить себя.
— Возможно, ты и прав, — вздохнул Алексей. — А возможно, и нет… В итоге я убил троих и тяжело ранил еще одного. Уже потом, спустя многие месяцы, я узнал, что встретившие нас люди были не солдаты, а всего лишь насмерть перепуганные сотрудники станции. Но это нисколько не умаляет ни гнусности их преступления, ни тяжести моего.
Он помолчал.
— Расстреляв всю обойму, я вернулся в салон. И первое, что я увидел, были глаза детей. Замершие и испуганные, малыши сидели на своих местах, и все как один, не отрываясь смотрели на меня. Никто из них не плакал, они молчали, словно ожидая, что я им скажу.
И тут самый старший, Денис, неожиданно поднялся со своего кресла и громко сказал: «Да не бойтесь вы. Чего испугались? Просто дядя Лёша убил врагов».
Через десять минут, выпустив аварийный трап, мы покинули самолет и пешком отправились в Саутрэй-сити.
А вечером того же дня здесь, в пустом отеле «Сент-Джордж» — единственном месте на острове, где не было мертвых тел и где мы, обретя пристанище, готовились встретить нашу первую ночь на острове, я решил, что назову этот день именем Фрэнка Сиднея. Лётчика, благодаря которому мы остались живы, и офицера, благодаря которому мы выжили дважды.
Именем бессмертного пилота «Великого Ковчега».