КОНТИНЕНТ АТЛАНТИС

— 17 —

— Особенно трудным, если не сказать — невыносимо трудным, был наш самый первый год, — Честов в который раз включил кофеварку и тут же снова забыл о ней, уносясь мыслями в прошлое. — Я, по сути, сам еще совсем молодой и неопытный, остался для своих подопечных единственным взрослым — родителем и воспитателем. Только представь — почти семьдесят человек детей! Шестьдесят восемь личностей, шестьдесят восемь неиссякаемых источников постоянных проблем и объектов для почти круглосуточной заботы! Иногда мне казалось, что еще немного — и я сойду с ума…
— Если честно, меня охватывает ужас, когда я об этом думаю, — признался Олег. — Не говоря уже о том, в каких условиях это всё происходило.
— Нас спасло два обстоятельства, — не слыша его, продолжал Алексей. — Во-первых, на складах Саутрэй-сити и в портовых ангарах хранилось просто немыслимое количество продовольствия. Сразу после начала эпидемии сюда было доставлено столько продуктов, сколько требуется, чтобы не дать погибнуть населению большого города. Здесь же находилась часть стратегического запаса Кроноса: мясные консервы, биоконцентраты, а в контейнерах для длительного хранения — крупы, макароны и сухофрукты, соль и сахар…
Во-вторых — и это обстоятельство было, пожалуй, важнее первого — мои дети не болели. Совсем. Уж не знаю почему — то ли так распорядилась мать-природа, мобилизовав их иммунитеты до максимума, то ли облучение «пушкой Брэмера» сыграло свою роль, но никто из ребят ничем не болел чуть ли не до подросткового возраста. Уже потом, когда старшему минуло пятнадцать, некоторым удавалось простыть, перекупавшись в море, или отравиться фруктами. Господь уберег меня от слишком суровых испытаний…
Гидрогенератор, который обслуживал Саутрэй-сити до пандемии «Мотылька», проработал ещё год и восемь месяцев, снабжая нас теплом и светом. Когда же, наконец, он отключился, мы какое-то время получали энергию с общего аварийного энергоблока Атлантиса, но потом вышел из строя и он. Что, однако, не застало нас врасплох — водородный генератор вместе с приличным запасом изотопных колб нашлись на одном из складов в старом порту. «Сент-Джордж» до сих пор подключен к этому автономному «чудо-солнцу» корейского производства.
Но даже несмотря на безграничную щедрость и милость Господа, мне приходилось крайне тяжело. Ведь помимо еды и сна, детям нужны человеческое внимание, забота и родительская ласка, а я — при всём своем желании! — просто не мог им этого дать.
Кто я был такой? Жалкий беженец, не воин и не экстремал, сам постоянно нуждающийся в том или ином благе навсегда ушедшей цивилизации. Любая бытовая проблема немедленно перерастала в мини-катастрофу: я не мог ни самостоятельно отремонтировать простейший прибор, ни выполнить элементарные технические работы. Что говорить, порой мне не удавалось даже как следует приготовить ту или иную пищу! Прогресс окончательно испортил людей — мы превратились в никчемные придатки своих сенсорных хозяев из «Неско Роботикс»…
Зато методом проб и ошибок я сумел, хотя и не быстро, создать собственную систему наблюдения за детьми — на основе принципа небольших ячеек, в которых главенствуют старшие. Такая система заметно облегчала управление «детским садом», ведь следить за каждым ребенком самому мне элементарно не хватало сил.
Шло время. На исходе первого года я был настолько вымотан, что постепенно начал впадать в депрессию. По ночам мне снились кошмары, и всё чаще для того, чтобы заснуть, я был вынужден «принимать» алкоголь — в ресторане отеля сохранилось несколько коробок виски и джина.
Вскоре я бросил бриться, а вместо своей обычной одежды стал носить пижаму из гардероба «Сент-Джорджа» — мой внешний вид больше не беспокоил меня. Хвала Всевышнему, дети не чувствовали перемен в моем облике. Для них я оставался всё тем же сильным и добрым «дядей Лёшей», доктором из «Корпуса». Хотя некоторые — и это было трогательно и одновременно страшно — вдруг стали называть меня папой…
Именно в те невыносимо жестокие дни, когда на смену усталости пришло отчаяние и когда я, казалось, уже окончательно утратил присутствие духа и потерял веру, в нашем доме появилась Мария.
— Это была необыкновенная, совершенно удивительная женщина.
В День Её Пришествия, Марии было немногим больше тридцати. Инженер-гидросейсмолог, последние три года до эпидемии она проработала старшим лаборантом на глубоководной станции «Дипкапс» — это самая нижняя часть платформы — вела исследования по программе национального университета Австралии…
Как я уже говорил, по прошествии года значение «индикатора Войтса» резко снизилось. Угроза заражения «Мотыльком» миновала, и бешеные, которые практически целый год прятались от него под водой, смогли, наконец, подняться наверх без кислородных шлемов…
— Простите, что перебиваю… Но разве кроме вас еще кто-то выжил? И… Кто такие бешеные?
— Что? — Честов прервал свой монолог и посмотрел на Олега так, словно впервые его увидел. — Ах, да… Я не сказал…
Сейчас он напоминал уже не столько отшельника-сектанта, сколько полусумасшедшего монаха-летописца с древних европейских полотен или рано состарившегося священника.
— Вообще, Саутрэй или, если по-русски — Южный Луч, это остров целиком искусственного происхождения. Причем, он даже не насыпной, а каркасный, поэтому его и называют платформой. Лежит эта платформа на гигантских бетонных и керамических опорах, которые, в свою очередь, установлены на вершинах подводного горного хребта… Слыхал о таких? Так вот, внизу, на самом дне, у подножия хребтов находится целый подводный мини-город — научно-исследовательская станция «Дипкапс». Кроме лабораторий и экспериментальных камер, на станции создан уникальный жилой комплекс, предназначенный для временного пребывания персонала.
Одной из особенностей комплекса является тот факт, что воздух на станции подается не извне, а синтезируется реактором на месте, прямо из морской воды. Технология дорогая и не такая уж современная, но во время эпидемии «пористого» лучшее убежище трудно себе представить…
— Ах, вот оно в чем дело…
— Как только в Саутрэй-сити появился первый зараженный, особо сообразительные работники станции — таких набралось тридцать шесть человек — заперлись внизу на «Дипкапс» и заблокировали подъемник. Весьма благородно по отношению к остальным, не так ли? Просидев там около двух недель — в одно прекрасное утро — они вдруг осознали, что больше никаких сигналов сверху к ним не поступает, и чтобы окончательно прояснить картину решили выбраться на разведку. Облегченный скафандр, кислородный шлем с емкостью для дыхательной смеси, гарпунное ружье подводника — и вот перед тобой «новый хозяин нового мира». Главное, не забыть пройти полную химическую дезинфекцию по возвращении…
Поднявшись на поверхность и обнаружив на месте родного города гигантское кладбище, «узники Дипкапс» вернулись обратно на станцию, но уже — с намерением сделать её своим домом.
Именно в один из тех дней, когда выжившие в очередной раз отправились наверх за провиантом — первый месяц они делали это практически ежедневно — внешние радары Саутрэй-сити засекли движущийся к острову самолет.
Что было дальше, ты знаешь. Постреляв этих крыс, я напугал их до смерти. Причем боялись они не столько пули, сколько поврежденного скафандра — страх перед «пористым» начисто лишал их разума. Но что самое ужасное, они действительно были способны поджечь наш самолет — за это я нарек их «бешеными», а детям своим раз и навсегда запретил приближаться к Заливу.
Да, теперь эти жалкие существа живут в Заливе — так называется прибрежная зона неподалеку от спуска на станцию. Даже по прошествии многих лет они предпочитают оставаться возле шахты с неработающим лифтом на «Дипкапс».
Постаревшие, но не поумневшие трусы, цепляющиеся за жизнь никчемные тени, мне очень хотелось бы знать: кто из вас будет умирать последним — в полном одиночестве?
Но Мария — нет, она была совсем не такой, как они.
Уроженка свободной Аргентины, она выросла и получила образование в Австралии, соединив в себе, таким образом, страсть и искренность латиноамериканки со сдержанностью и нравственной чистотой белого меньшинства, еще населявшего в ту далекую пору отдельные районы «зеленого континента».
Мария принесла в нашу жизнь спасительный луч истины, вернув меня к Богу, а детей моих — научив терпению и добродетели. На долгие годы она стала не только верной женой и помощницей мне, но и любящей матерью и мудрой наставницей им, в Судный День спасенным и милостивым Богом избранным…
Хорошо помню то утро. Я сидел в своей комнате — тогда я жил не здесь, а внизу, на втором этаже отеля — и после очередной бессонной ночи предавался, как и всегда, однообразным и мрачным мыслям. Мне предстояло готовить завтрак, а затем, после ежедневной краткой речи о «наших правилах» и «наших успехах» вести детей гулять. На территорию спортивного комплекса при отеле или в «Центральный Парк» — так мы окрестили ботанический сад «Сент-Джорджа». Я не хотел делать ни того, ни другого, мне просто хотелось напиться и лечь спать, и я в который раз уговаривал себя отложить это «мероприятие» хотя бы до обеда…
Однако одиночество мое вскоре было прервано. Безо всякого стука ко мне в комнату влетели двое запыхавшихся мальчишек, которые сообщили, что снаружи, у центрального входа в отель находится «какая-то тётя». По их словам, женщина несколько раз постучалась в запертые створки парадных дверей, а затем принялась заглядывать в окна первого этажа, собираясь, очевидно, проникнуть внутрь.
Помню, я очень испугался. Визит незваных гостей вряд сулил что-нибудь хорошее и мог означать всё, что угодно: как постоянно ожидаемую мною месть со стороны аборигенов, так и появление на острове новой группы выживших.
Схватив в руки винтовку, я торопливо спустился по лестнице в вестибюль отеля. То, что я там увидел, повергло меня в самый настоящий шок.
Её впустил кто-то из ребят. И хотя отпирать входные двери было строжайше запрещено, на этот раз по какой-то непонятной причине запрет не сработал. Молодая черноволосая женщина в светлом комбинезоне сидела прямо на полу, на ковре в самом центре вестибюля, а вокруг нее, словно завороженные, стояли дети — человек десять или двенадцать — и слушали, как она что-то рассказывает им на незнакомом языке. Это был испанский…
При моем появлении она прервала рассказ и поднялась на ноги. На ее лице читались смятение и испуг, что было вполне объяснимо: воинственный, одетый в больничную пижаму и небритый человек с автоматом в руках — это могло напугать кого угодно.
«Кто вы?» — воскликнула она по-английски. — «Прошу вас, не стреляйте!»
«Я — их отец», — сказал я, опуская винтовку — «Что вам здесь нужно?»
«Ничего, я просто хотела…»
«Что вы хотели?»
Женщина растерянно замолчала и оглянулась на входные двери, словно мысленно задавая себе такой же вопрос.
«Мне сказали, в отеле живут маленькие дети», — проговорила она, пытаясь улыбнуться. — «И я подумала, что было бы неплохо навестить вас. Узнать, всё ли у вас в порядке…»
«Звучит трогательно. Особенно после попытки поджечь наш самолет. И кстати, почему вы без шлема? Решили прогуляться налегке? Перед смертью…»
«Я никогда не видела ваш самолет. Я почти год просидела под водой, на станции. Неделю назад „индекс Войтса“ упал ниже ноля и восьми. Пожалуйста, выслушайте меня…»
Её голос слегка задрожал, а в глазах появились слезы. И это было крайне странно — видеть взволнованного человека сейчас, когда во всем мире больше не осталось ни эмоций, ни слез, ни даже… самого мира.
«Моя семья погибла. Там, на материке», — заговорила она. — «А здесь… Когда всё началось, я вместе с Уолти и остальными спустилась на станцию. Долгих двенадцать месяцев на глубине, в камере с искусственной атмосферой, пресными консервами и аварийным освещением… И осознанием того, что так может пройти вся оставшаяся жизнь…»
«Действительно, какие ужасные условия! Но зачем было мучить себя? Поднимались бы на поверхность да наслаждались морем и солнцем. Как и все остальные».
«Не так давно воздух перестал быть опасен, и поэтому мы решили покинуть «Дипкапс», — продолжала женщина, не замечая моей злой иронии. — «Уолти сказал, чтобы мы не возвращались в свои дома, а перебирались в Залив и жили все в одном месте. Так будет проще…»
«Он — что, местный пророк?»
«Джон Уолти — бывший главный инженер станции. Сейчас он возглавляет колонию выживших… Но я не хочу селиться в Заливе. Так же, как и не хочу возвращаться к себе в комнату на Нью-Риджент, 17».
«И поэтому вы пришли сюда?»
«Да», — тихо сказала она и обвела взглядом детей. — «Я чувствую, что нужна им. Разрешите мне побыть здесь, хотя бы до завтра. У вас не будет со мной никаких проблем. Прошу вас…»
Пораженный, я молчал, не зная, что ей ответить. Во мне боролись два противоположных чувства: острое желание общения хоть с кем-нибудь из взрослых людей и мучительный безотчетный страх, который в последнее время стал неотъемлемой частью моей жизни.
«Дядя Лёша», — вдруг произнес кто-то из девочек. — «От тёти пахнет цветами. Можно она с нами поиграет?»
«Хорошо», — мне пришлось отвести глаза, чтобы не выдать своих чувств. — «Вы можете остаться. Только помните: El mundo existe, mientras pensemos que el existe.* Они слишком малы, чтобы знать правду».
«Si. Comprendo"**- сказала она. — «Я буду помнить».
С этого дня Мария стала жить с нами.

Последующие девять с половиной лет я бы назвал, пожалуй, самыми светлыми годами своей жизни. Конечно, то время не было легким — я по-прежнему разрывался между многочисленными воспитанниками и каждодневными обязанностями в борьбе за наше выживание. Но я больше не был одинок. Мария помогала мне буквально во всем — от уроков и прогулок с детьми до ремонта кабелей и сбора урожая в «Экострофе» — так называется наш фермерский комплекс.
Как я уже говорил, Мария принесла в жизнь моей семьи не только женское тепло и заботу, но и веру. Сейчас уже невозможно представить, во что превратилась бы наша жизнь без веры, но в ту далекую пору, когда на наших коротких уроках мы впервые заговорили о Боге, это было похоже на откровение.
Собственно, это и было откровением. Несмотря на разницу в возрасте с остальными учениками, на уроках Марии я ощущал себя таким же ребенком, едва познающим жизнь — настолько глубоким оказалось мое невежество… Мы изучали Библию, Новый Завет и Книгу Мучеников. Читали «Силу молящихся» и «У ворот Христа». И конечно же, «Апокалипсис. Откровения Иоанна» — книгу великую и вечную, в чьей истинности больше не усомнится никто из живущих.
«И звезда, падшая с неба на землю, отворила кладезь бездны; и вышла саранча; и дано ей мучить пять месяцев только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих…»
Увы, сегодня мои дети далеки от сонма истово верующих, и никто из них не пошел по стопам Её, как бы ни старался я, учитель их и наставник. Но всё же они обрели некий нравственный стержень, который помог им выжить, да и мне вместе с ними. И в этом — огромная заслуга Марии, нашей доброй матери и нашей небесной покровительницы. Ибо не грамотой и не основами наук будет живо человечество, а верой в божественный свет, красоту души своей и чистоту добродетели. Даже если человечество это обречено, и век нынешний станет веком его последним…
Она умерла семь лет назад.
Причина — гипертромбинея, редчайшее заболевание крови. Во всяком случае, такой диагноз ей поставил «Стэлларк» после недельного обследования, и как бы мы ни пытались, уже ничто не могло её спасти. Поистине величайшая трагедия! Пережить чуму, унесшую миллиарды жизней, и умереть от тромба — в самом расцвете сил и в полной гармонии с окружающим миром. Умереть в кругу бесконечно преданных и любящих детей…
Памятники Марии Луисы Эстеро — и тот, что стоит теперь на каменной пристани в Старом порту, и все те, что несем мы в сердцах своих, да пребудут с нами всегда, пока существуем мы и существует Атлантис! Сколько бы лет ни отвел нам Господь на завершение последней главы в великой и скорбной книге рода человеческого. Аминь!
* * *
— «Неизбежность — высший дар Создателя», — вполголоса произнес Олег, нарушая плотную, матовую тишину, заполнявшую пространство этой странной комнаты. — Так, кажется, говорил «великий» Редберн. М-да… Никогда бы не подумал, что мои сны о будущем окажутся настолько далеки от реальности.
С того момента, как Честов закончил свой монолог, прошло уже немало времени, но застывшее в небе солнце, казалось, навсегда остановило свой бег. Ослепительный пейзаж за гигантским окном ничуть не изменился, разве что у самого края горизонта появилась едва заметная дымка облаков. Неужели время — так же, как и весь остальной мир, перестало существовать?
— В начале лета здесь темнеет довольно поздно, — глухо сказал хозяин кабинета из своего кресла, словно угадав его мысли. — К тому же, спешить нам некуда. Впереди — вечность…
Олег повернул голову, и взгляд его упал на старинные механические часы с маятником, стоявшие на полу.
Начало пятого. Получается, они разговаривали не больше двух часов, но сейчас он чувствовал себя совершенно разбитым, как после изнурительной и долгой работы. Очевидно, действие психотоника начинало ослабевать, и по всему телу постепенно разливалась холодная свинцовая усталость. Почти полвека в капсуле — такое не проходит бесследно…
— И всё-таки мне кажется, что не стоит спешить хоронить человечество, — с некоторым усилием проговорил Олег, глядя на потемневший от времени циферблат. — Хотя то, что я здесь услышал — поистине чудовищно.
— Не стоит спешить? — равнодушно отозвался Честов. — Возможно… Только оно и без нас себя похоронило. Или ты надеешься найти на планете других уцелевших?
— Не знаю… Однако вполне допускаю, что в живых мог остаться кто-нибудь ещё. В пещерах, сверхглубоких шахтах или же на далеких островах… Но даже если предположить, что жители Атлантиса — единственные на люди Земле, то это уже, как минимум, микропопуляция, а значит — семьи, потомство, и в перспективе — медленный, но неуклонный рост населения. Через каких-нибудь двести-триста лет здесь будет полноценный социум, который развиваясь…
— Нет. Не будет.
Алексей со вздохом поднялся из кресла и вновь шагнул к деревянному комоду.
— Судя по всему, мне тоже не повредит немного «пуэрто-рико». Надеюсь, ты не возражаешь?
Он налил себе почти полный стакан, но вместо того, чтобы вернуться на место, остался стоять напротив Олега.
— Так вот. Социума — не будет. Как не будет ни роста населения, ни продолжения рода человеческого. И так сказано в Откровении Иоанна. «Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»
— Но послушайте…
— «В те дни люди будут искать смерти», — повысил голос Честов. — «Но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них»… Как я уже говорил, платформа Атлантис является лишь достойным завершением земной цивилизации — и не более. Любое дальнейшее развитие полностью исключено.
— Но почему?!
— Потому что! На всё есть воля Господа нашего Иисуса Христа. А если точнее…
Голос его дрогнул.
— Если точнее… Патогенные мутации, «эффект отклонения генома» — называй как хочешь. «Пушка Брэмера» подарила нам вторую жизнь, но взамен забрала у нас самое дорогое — способность иметь детей. Необратимая генная интервенция — стопроцентное бесплодие у всех облученных. И этот приговор жестокой природы никогда не будет обжалован!
Сделав небольшой глоток, он поставил стакан на столик, после чего, отвернувшись, медленно направился к своему креслу.
Олег пораженный молчал.
— Все они совершенно здоровы, — глухо продолжал Честов. — Все они — уже взрослые люди, многие из которых живут семьями… Но у них не возникает беременности и не рождаются дети, а это значит — род наш обречен. И даже проклятый «Стэлларк» — сколько бы мы не обследовались на «гамме» — так и не смог найти причину. Потому что причина эта лежит по ту сторону науки и по ту сторону логики. И искать её нужно не здесь.
— Тогда — где же?
— Не знаю. Возможно, в «Посланиях Дэо», Книге Мертвых или даже в самом Священном Писании… В любом случае, вывод один: Атлантис — это наша последняя гавань. Закат эры «хомо сапиенс». Но, как и всякий закат, мы встретим его достойно.
Он вновь устремил свой взгляд за окно. Олег же замер в своем кресле, словно прислушиваясь к своему внутреннему, мрачному эху сказанного.
— А бешеные?
— Что — бешеные?
— Вы говорили, их там — около тридцати человек, — осторожно произнес Олег. — И в отличие от вас, они не были облучены. Поэтому я допускаю, что их потомство…
— Что? Их потомство?! — зло расхохотался Честов. — Да ни у кого из них детей нет и никогда не было! Причем, гораздо по более прозаической причине, нежели облучение или что-нибудь подобное.
— И по какой же? Поймите, я спрашиваю не только из любопытства…
— Если честно, мне совсем не хочется говорить о них, а уж тем более — касаясь этой темы, — скривился Алексей. — Но вообще, несмотря на простоту, мой ответ прозвучит по-настоящему страшно.
Им не нужны были дети.
Понимаешь? Не нужны. Ни когда они работали на «Дипкапс» по своим двухлетним контрактам, ни когда прятались в бункере на океанском дне, ни когда, поднявшись наверх, осознали себя последними на земле людьми. Что с них взять — жалкие трусливые твари! Ну, а сейчас, я думаю, они не смогли бы оставить после себя потомство, даже если б захотели: самому «молодому» из них — уже прилично за шестьдесят.
— Но тогда получается…
— Получается, что когда-нибудь наступит такой день, после которого на свете больше не останется людей. Последний День. День Последнего Слова. «Дата Ноль». В песочных часах человечества упадет последняя песчинка… Прости за слишком высокий слог — похоже, сегодня мне не стоило даже притрагиваться к бальзаму; за прошедшую ночь я практически ни минуты не спал.
Честов на мгновение замер и повернувшись, внимательно посмотрел на Олега.
— Вижу, ты тоже сейчас не в лучшей форме. Но что делать — я не мог отпустить тебя, не рассказав всего. Ведь завтра мне уже вряд ли бы захотелось возвращаться к этому… Подожди минуту, я позову Дэни.
Он неторопливо поднялся и направился к входной двери.
— Наш разговор уже окончен? — удивлённо спросил Олег, хотя и испытывая при этом некоторое облегчение. — Мне нужно еще очень многое узнать…
Дойдя до дверей кабинета, Алексей обернулся.
— Ни о чем не беспокойся и никуда не спеши — рано или поздно ты будешь знать всё. Так же, как и я.
И улыбнувшись, добавил:
— Впереди у нас — вечность.
_______________________________________________________
*Мир существует, пока мы думаем, что он существует (исп.)
**Да. Я понимаю (исп.)