КОНТИНЕНТ АТЛАНТИС

— 20 —

Последующие за поездкой в Карфаген дни слились для Олега в один стремительный, но вместе с тем бесконечно длящийся миг, ставший воплощением его самого яркого и счастливого в жизни сна, его давней сокровенной мечты, которой, казалось, уже никогда не суждено было исполниться.
Он и Она, встретившиеся по воле равнодушной и слепой судьбы на развалинах исчезнувшего мира, оказались словно в зоне «обоюдной гравитации» и, позабыв обо всем, безоглядно устремились навстречу друг другу. Притяжение это было настолько сильным, что отныне для них потеряли всякое значение не только вся их прошлая жизнь, но и даже та странная реальность, в которой они продолжали существовать.
Теперь они жили в её доме.
Просыпаясь задолго до восхода солнца на широком каменном балконе трехэтажного «древнеримского» особняка, Олег и Ника могли подолгу не выбираться из своего поистине царского ложа, наслаждаясь прохладой уходящей ночи и разглядывая черное тропическое небо.
С рассветом, пробудившись окончательно, они поднимались и, взяв с собой лишь тонкие полотенца, отправлялись на побережье севернее Залива, где и проводили всё утро вплоть до начала одиннадцатого. Когда же наступал «час икс», они возвращались в город и присоединялись к соплеменникам, «по древнему обычаю» собирающимся у Столба — на заросшей баскетбольной площадке.
Впрочем, традиционный сбор не отнимал у своих участников слишком много времени. Поздоровавшись друг с другом и лениво обсудив разные мелкие новости — чьи-то любовные похождения или рыбацкие рекорды — народ неспешно расходился. При этом Олег отметил, что регулярно возле Столба бывает лишь не более половины всего «населения» Улицы Снов — очевидно, остальные жители либо ещё спали, либо вовсе не считали нужным показываться на площадке.
«Когда-то, несколько лет назад мы играли здесь в баскетбол», — с улыбкой вспоминала Ника. — «У нас были очень строгие правила, а уйти из своей команды к сопернику и вовсе считалось преступлением. Ты не представляешь, что тут творилось… Со временем игра нам надоела, и мы стали собираться просто так — посидеть, поболтать, придумать что-нибудь новое. Конечно, иногда приходилось быть обязательно — когда появлялся Отец, но в последние годы такое случается нечасто. Если нам нужно — мы сами идём к нему».
При упоминании об Отце она делалась серьезной, словно боялась случайно оскорбить его или выказать непочтение. Также вели себя и остальные: чувствовалось, что авторитет этого человека был общепризнанным и неподдельным. «Он говорил», «Он знает» — такие фразы всегда произносились с трепетом и благоговением, и сразу становилось понятно, о ком идёт речь.
Сам же Честов, судя по всему, предпочитал как можно реже покидать свои апартаменты в отеле «Сент-Джордж» и выходил наружу лишь время от времени. Чем это было вызвано — свойствами его характера, религиозными соображениями или иными причинами, Олег не знал.
Вообще, представление о местной жизни сложилось у него практически сразу — чуть ли не в самую первую неделю, поскольку жизнь эта была простой и незамысловатой.
Каждый свой день «дети Честова» проводили весьма однообразно: охотились и рыбачили, купались и загорали, совершали экскурсии на соседние островки и обследовали брошенные дома. По ночам они устраивали совместные посиделки у костра, где делились впечатлениями, пели песни, выдумывали разные диковинные игры — одним словом, развлекались.
Им было, где жить, и у них было, что есть. Атлантис подарил им благоприятные, почти идеальные условия существования: ни внешних врагов, ни агрессивной фауны, ни даже плохой погоды. Напротив, их окружал великолепный мир: мягкий климат, обилие рыбы, дичи и фруктов, вполне приличное пока ещё состояние улиц. Улучшать или ремонтировать здесь было нечего, а накопленной в батареях энергии с избытком оставалось как минимум еще на несколько лет. Да и вообще, перспектива хотя и отдаленного, но неизбежного вымирания настраивала, скорее, на созерцательный и философский лад, нежели на созидание материальных ценностей…
Поначалу такое бытие казалось Олегу примитивным и бессмысленным, как на вечном курорте или в «лонгхэлле» — фантастическом доме престарелых. После многолетней привычки вести борьбу за выживание в отравленных ненавистью «джунглях» постиндустриального мегаполиса, он воспринимал здешний окружающий мир куда менее опасным, чем даже мирок своего недавнего британского «санатория». Однако вскоре, несмотря даже на, казалось бы, заслонивший всё его роман с Никой, Олег осознал, что приняв жизнь «племени детей Честова», он и сам довольно быстро превратится в одного из них.
Это была жизнь дикарей.
Игнорируя просто немыслимое количество фильмов, книг и другой всевозможной информации о науке и культуре великого прошлого, аборигены Атлантиса не проявляли ни малейшего интереса к собственному развитию, ограничиваясь лишь киносказками о любви, интерактивными играми, фантастикой и эротическими «кибертрипами». Кое-кто из них, конечно, пробовал себя в искусстве, сочинял компьютерные программы или пытался разобраться с устройствами и приборами — диковинным наследием технотронной цивилизации, но в целом, сообщество их было аморфным и к знаниям не стремилось.
Стоило ли кого-то за это винить? Из рассказов Ники Олег узнал, что в свое время Честов, не имея возможности уделять своим подопечным достаточно времени, использовал для их воспитания установленную в номерах отеля сеть видеотрансляторов, по которой целыми днями «крутились» фильмы из запасников «Стэлларка» или найденные в городе гиперфайлы.
Собственно, этим и объяснялась странноватая, слегка вычурная речь островитян: недостаток общения со взрослыми в их детские годы с лихвой компенсировался бредовыми диалогами виртуальных героев — голливудских и шанхайских видеомонстров, безымянных призрачных голограмм и анимационных персонажей.
Единственной же силой, удерживающей их сообщество в сколько-нибудь цивилизованных рамках, оставалась религия — причудливая смесь раннего христианства, посткатолицизма и язычества, подобные верования во времена Олега были характерны для отсталых племен Африки и народов Океании. Тем не менее, вера в Бога значила для детей Атлантиса куда больше, чем всё остальное — уже не столько из-за авторитета Честова, сколько благодаря фактически обожествленному образу Мамы, любовь к которой была у них поистине безграничной.
Олег понимал: ему вряд ли нужно вмешиваться в существующие устои и что-либо менять — он не чувствовал в себе ни сил ни желания. А главное — у него не было на это права.
Да и к чему вообще что-то менять? Их общество обречено: когда-нибудь их жизни «подведут общий итог», а этот остров рано или поздно превратится в безлюдную пустыню. Что само по себе, если разобраться, не так уж и страшно. Ибо всякий человек смертен.
Возможно, когда-то к такому же выводу пришел и Алексей, воочию убедившись в тщетности всего сущего… Пережив гибель целой планеты, стоит ли волноваться за протекающий потолок, а увидев смерть миллиардов — страдать от слабых знаний математики?
Пожалуй, нет. Больше никакой борьбы и никаких экспериментов. Оказавшись здесь, у последнего очага человечества, но — на райском и беззаботном острове, Олег не станет сопротивляться. Наоборот, он с радостью впустит в себя всё то, что дала ему эта земля. Он будет жить, он будет любить, и он будет счастлив. Ведь впереди — еще много лет прекрасной и удивительной жизни; он проведет их в полной гармонии с миром, наслаждаясь торжеством собственных желаний и красотой отношений. А еще… надеясь на существующую за гранью небытия Вечность.

И только одна мысль, засевшая глубоко внутри, до сих пор не давала ему покоя.
Всё-таки. Какова была цель? Зачем Редберн отправил его сюда? Или случившееся — всего лишь нелепая, роковая случайность?
Он вдруг вспомнил один странный афоризм, увиденный им в клинике — кажется, это было в кабинете у Картера…
«Выбирая для себя жизненный путь, человек в действительности не совершает никакого выбора, поскольку любая из миллиона доступных ему дверей ведет в одну и ту же комнату».